liubitel (liubitel) wrote,
liubitel
liubitel

Categories:

Капитал как власть Часть V

Продолжение статьи Бихлера и Ницана "Капитал как власть: К новой космологии капитализма"

Усиление власти и упадок политической экономии

Эти основания капиталистической космологии начали распадаться во второй половине девятнадцатого века, и основной причиной была сама победа капитализма. Обратите внимание, что политическая экономия отличалась от всех ранних космологий тем, что она была первой, которая заменила религиозную силу на светскую. Но, как и боги, эта светская сила все ещё считалась гетерономной; то есть она была объективной сущностью, внешней по отношению к обществу.

Победа капитализма изменила это восприятие. Когда феодальный порядок окончательно уступил место полноценному капиталистическому режиму, стало все более очевидным, что навязываемая сила находится внутри, а не снаружи . Вместо гетерономной силы возникла автономная власть, и этот сдвиг изменил все. При автономной власти двойственность экономики / политики, разделение реального / номинального и механистическое мировоззрение экономики, все это было серьёзно подорвано. Когда эти категории были подорваны, предполагаемый автоматизм политической экономии больше не действовал. А с исчезновением автоматизма политическая экономия перестала быть объективной наукой.
[Продолжение]
Вторым событием стало появление новых явлений, неизвестных классическим политэкономам. К началу двадцатого века установились характерные черты современного капитализма, такие как тотальная война и, казалось бы, перманентная военная экономика, черты, которые оказались не менее важными, чем производство и потребление. Правительства начали активно участвовать в масштабной промышленной и макро-стабилизационной политике, которая полностью нарушает предполагаемый автоматизм так называемой экономической сферы. Все больше и больше капиталистов регистрируют свои предприятия как корпорации, и так как этот процесс становится практически всеобщим, результатом стало бюрократизирование и социализирование самого процесса частного накопления. Одиночный трудовой акт становится не простым и более однородным, но все более сложным, и многие работники больше не живут на прожиточном минимуме (subsistence level).

Возникла «рабочая аристократия», уровень жизни трудящихся в основных капиталистических странах вырос, а с ростом доходов, вопросы культуры стали играть более важную роль. Наконец, номинальные процессы инфляции и финансов обрели свою собственную жизнь, траектория которых больше казалось не отражала так называемый реальный сектор.

Третьим событием стало появление совершенно новых концепций. С ростом фашизма и нацизма главенство класса и производства было поставлено под вопрос. Стали больше обращать внимание на массы, власть, государство, бюрократию, элиты и системы.

В-четвёртых, объективная / механистическая космология первой политико-научной революции была подорвана неопределённостью, относительностью и взаимосвязью субъекта и объекта. Наука все чаще сталкивалась с антинаучным витализмом и постизмом.

Совокупным результатом стало растущее расхождение между универсальностью и разломом. С одной стороны, режим капитала стал самой универсальной системой, когда-либо существовавшей для организации общества: его правление распространилось по всему миру и включало в себя все больше и больше аспектов человеческой жизни. С другой стороны, политическая экономия – космология этого порядка – была фатально сломана: вместо того, что раньше было единой наукой об обществе, созданной по универсальным законам природы, возникла совокупность частичных, исключающих и часто несоизмеримых социальных дисциплин.

Мейнстрим либерального изучения общества был разделен на многочисленные общественные науки. Эти социальные науки – экономика, политология, социология, антропология, психология, а теперь и менеджмент, международные исследования, городское планирование и экология, культура, коммуникации, гендерные вопросы и другие подобные ответвления – каждая рассматривается как отдельная «дисциплина», закрытая система, охраняется собственным жаргоном, уникальными принципами и бюрократической академической иерархией.

Но этот продолжающийся разлом не спас неоклассическую политическую экономию (теперь известную как «экономикс»). Хотя большинство экономистов отказываются это признать, и лишь немногие действительно признают это, появление власти разрушило их базовые величины. Стало ясно, что и «единицы полезности» и абстрактный труд были логически невозможны и эмпирически непостижимы. И, конечно же, ни один либеральный экономист никогда не мог измерить «полезность» товаров, и ни один марксист никогда не мог рассчитать количество абстрактного труда в товарах – потому что ни то, ни другое невозможно. Эта неспособность является экзистенциальной: без фундаментальных величин теория стоимости становится невозможной, а без теории стоимости экономика распадается.

Неоклассический Голем

Неоклассики попытались защитить свои «единицы полезности» от разрушительного прикосновения власти. Во-первых, они создали сильно субсидируемый фэнтезийный мир под названием «Общее равновесие» (General Equilibrium), где, подкрепленнoe целым рядом жёстких ограничений, все по прежнему работает (почти) как надо. Однако для достижения этой цели оказалось, что почти ничего не осталось, что можно бы было исследовать. Они исключили из экономики почти каждое значимое явление власти - и сделали это настолько тщательно, что их совершенно конкурентоспособная модель теперь совершенно ничего не объясняет.

Второй шаг состоял в том, чтобы обозначить исключённые явления как «девиантные», а затем передать их коллегам из двух вновь созданных дисциплин: микро «искажения» и «несовершенства» были отданы тем, кто занимается теорией игр, в то время как правительственные «вмешательства» и «шоки» были переданы макроэкономистам. Эти изменения были узаконены Великой депрессией и ускорены последующим развитием государства всеобщего благосостояния. Проблема в том, что за последние полвека теория игр и макроэкономика превратились в теоретического Голема. Они значительно расширились, как бюрократически, так и академически, и это расширение вместо поддержки либеральной космологии серьёзно подорвало её.

Хотя теоретики игр и макроэкономисты редко об этом говорят, и многие удобно это игнорируют, их модели, хорошие или плохие, все затронуты и во многих случаях исключительно связаны со понятием власти. Это очень важный факт, потому что, как только власть включается в картину, все цены, потоки доходов и запасы активов становятся «загрязненными». А когда цены и распределение заражены властью, теория полезности становится неактуальной.

До 1950-х и 1960-х годов, неоклассики все ещё могли делать вид, что внеэкономические «искажения» и «шоки» были локальными или, по крайней мере, временными, и, следовательно, не нужными для более грандиозной цели анализа стоимости. Но в настоящее время, когда теория игр все в большей степени берет на себя микроанализ распределения, а правительства напрямую определяют 20–40 процентов экономической активности и ценообразования и косвенно участвуют в большей части остального, власть, похоже, повсюду. И если власть сейчас является правилом, а не исключением, что же тогда остаётся от основ полезности-производительности в либеральной теории стоимости?

Нео-марксистский разлом

В отличие от неоклассиков, марксисты предпочли не уклоняться и не скрывать власть, а постараться решить проблему - хотя конечный результат был почти таким же. Признать власть означало отказаться от трудовой теории стоимости. А поскольку марксисты никогда не выдвигали другую теорию стоимости, их мировоззрение утратило свою главную объединяющую силу. Вместо первоначальной марксистской тотальности возник неомарксистский разлом.

Сегодня марксизм состоит из трёх поддисциплин, каждая из которых имеет свои категории, логику и бюрократическую границу. Первая поддисциплина - это неомарксистская экономика, основанная на смеси монопольного капитала и постоянного государственного вмешательства. Вторая поддисциплина включает неомарксистскую критику капиталистической культуры. И третья поддисциплина состоит из неомарксистских теорий государства.

Стоит подчеркнуть, что Маркса и неомарксисты могут рассказать много важного и интересного об этом мире. В том числе их всеобъемлющий взгляд на историю человечества, подход, который отрицает и заменяет историю, продиктованную элитами; представление о том, что идеи диалектически встроены в конкретную материальную историю; слияние теории и практики; взгляд на капитализм как тотальный политико-властный режим; универсализирующие глобализирующие тенденции этого режима; диалектика классовой борьбы; борьба с эксплуатацией, угнетением и имперским правлением; и акцент на автономию и свободу как движущую силу человеческого развития.

Эти идеи незаменимы. И что более важно, развитие этих идей глубоко укоренилось, если использовать термин Дэвида Бома, в самой истории капиталистического режима, и в этом смысле их нельзя отбросить как ошибочные.

Но все же ключевой вопрос не решён. В отсутствие объединяющей теории стоимости не существует логически связного и эмпирически значимого способа объяснить так называемую экономическую сущность капитала, не говоря уже о том, как культура и государство предположительно влияют на него. Другими словами, у нас нет объяснения самого важного из всех процессов - накопления капитала.

Капитализм, тем не менее, остаётся универсализирующей системой, а универсализирующая система требует универсальной теории. Так что, возможно, пришло время остановить разлом. Нам не нужны все более тонкие нюансы. Нам не нужно, чтобы новые дисциплины связанные междисциплинарными связи. И нам не нужны дефекты и искажения для оправдания неработающих теорий.

Нам нужен радикальный Ctrl-Alt-Del. Как говорит Декарт, быть радикальным означает смотреть в корень, а корень капитализма - это накопление капитала. Это должно стать нашей новой отправной точкой.


Продолжение следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment